«Келья игуменьи Палладии мало напоминала монашескую обитель. Это был просторный кабинет, скорее подходящий ученому мужу или богатой помещице, решившей отдохнуть от суеты света.
Вдоль стен тянулись высокие, застекленные шкафы, плотно заставленные книгами. Здесь были не только Четьи-Минеи и Псалтыри в тяжелых кожаных переплетах, но и светские тома с золотым тиснением на корешках — редкость и роскошь для монастыря. В красном углу, под образами в серебряных ризах, теплились десятки лампад, наполняя комнату запахом горячего масла и ладана.
За массивным дубовым столом, заваленным свитками и приходскими книгами, сидела женщина.
На вид ей было лет пятьдесят. Сухопарая, прямая как палка, в черном клобуке и мантии. Её лицо было строгим, почти иконописным, но глаза — живыми, цепкими и умными. В них не было елейного смирения, в них читалась власть.
Она что-то писала, скрипя гусиным пером. Когда Алексей и Анастасия вошли, она даже не подняла головы.
— Ближе, — бросила она, не переставая писать. Голос был низким, уверенным...»

«Кабинет Григория Александровича Потемкина напоминал штабную палатку, перенесенную в роскошь барокко. На наборном паркете валялись свернутые в трубки карты, на французских креслах громоздились стопки донесений. Пахло дорогим табаком, крепким кофе и восточными благовониями.
Потемкин не сидел за столом. Он стоял у огромной карты Новороссии, растянутой на стене. Он был в домашнем шелковом халате, расшитом драконами, с небрежно повязанным шейным платком.
Человек, который управлял Империей из спальни Императрицы.
— А, Алексей Петрович... — протянул Потемкин, не оборачиваясь. Голос его был густым, властным, чуть насмешливым. — Явился, бродяга.
Он повернулся. Единственный зрячий глаз фаворита впился в лицо князя, сканируя его, как артиллерист сканирует поле боя.
Алексей щелкнул каблуками.
— Имею честь доложить, ваше сиятельство. Приказ выполнен.
Потемкин хмыкнул, подошел к столу, налил себе вина из хрустального графина.
— Выполнен, говоришь? — он сделал глоток. — Мир подписан. Турки сидят тихо, как мыши под веником. Крым... Крым скоро упадет нам в руки, как спелое яблоко. Ты хорошо поработал сталью, князь.
Он сделал паузу, тяжелую, как пушечное ядро.
— А что со вторым поручением? Что с... грузом?»

«...На пороге стояла Лейла.
Она выглядела как фурия. Чадра была сорвана и скомкана в руке. Черные волосы, выбившиеся из-под платка, падали на лицо мокрыми прядями. Грудная клетка ходила ходуном, жадно хватая воздух.
Алексей поставил кубок, не успев отпить.
— Лейла... — он шагнул к ней. — Ты цела?
Она швырнула чадру в угол, словно это была грязная тряпка.
— Цела... — выдохнула она, срывая с себя верхнее платье «лекарки», оставаясь в нижней рубахе и шароварах. Её движения были резкими, злыми. Она словно сдирала с себя чужую кожу. — Я была там, Алексей. В самом сердце. Я видела их...
Она подошла к столу, схватила кувшин с водой и начала пить прямо через край, расплескивая воду на шею и грудь.
— Что ты узнала? — Алексей подошел вплотную.
Лейла оторвалась от кувшина, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её глаза горели лихорадочным блеском.
— Оружие. В подвале, за старым инжиром. Ящики с французскими клеймами. И гость... Француз. Нос как у цапли, говорит через губу. Он там, Алексей. Пьет шербет с Эминеком и обсуждает, как лучше резать русских.
— Верженн прислал связного, — Алексей сжалкулаки. — Значит, время вышло.
— Они готовят бунт, — продолжала Лейла, её голос срывался. — Старшая жена проболталась. Они хотят вывезти женщин в горы. Это значит — война начнется скоро.
Она вдруг замолчала, уставившись на стол. Её ноздри хищно раздулись. Взгляд прикипел к кубку с вином, который Алексей налил минуту назад.
— Откуда это? — её голос упал до шепота...»